елка

верхний-преверхний пост

Snapshot_20130624_3
Так я теперь буду выглядеть всегда. Или почти всегда :) но буду.
"младой купершмидт" и "прелестная медничиха" - это не я сама о себе придумала, меня так назвали любимые френды, и мне это нравится. Но можете звать меня Елена или Елена Юрьевна.
Простите, записываю в друзья не всех. Когда могу, читаю всех. Поэтому некоторых вычеркиваю из списка - иногда.
Не стесняйтесь комментировать, даже если мы не очень знакомы или совсем не знакомы. Вдруг мы и вправду подружимся?
а это книги и журналы с моими переводами:
Collapse )

елка

Кшиштоф Камиль Бачиньский Дожди

Дождь как седые стебли, серый шум,
а у окон тоска на тризне.
Вот такой я люблю дождь, шелест струн,
дождь — милосердие жизни.
Далекие поезда еще едут в да́ли
без тебя - что́ ж? Без тебя - что́ ж?
В сады воды, в озера печали,
в листья, в аллеи стеклянных роз. Ты ждешь?
Все ждешь еще? И прождешь довека?
Дождь, как милость, все сотрет умело:
и кровь побоищ, и человека,
и воздух, от ужаса окаменелый.
А ты у окна еще грезишь, понурый
камень надгробный. Времени запись
течет по щекам глухим и хмурым,
может — дождем, а может — слезами.
И то, что любовь, которой не сбыться,
И то, что удар, но терпимый,
только темный, будто крик птицы,
и тот плач телесный, неутолимый.
И то, что вины злые отчаянно
кличут друг друга из-за стёкол,
и то, что призрак у врат костёла
бродил один, как сон неприкаянный.
И, стоя в стеклянном шорохе ночи,
слышу, как истекает в шум земля.
Уйдут любимые поодиночке,
поодиночке все — кресты неся.
А иных отдалит дождь, а прочие
во мраке сгинут, за стеклом встанут,
тем стеклом, что, как сталь, прочное,
и неизведанные минут, канут.
И пройдут дожди, срежут дожди мои,
косами тихими и нестерпимыми,
и тень покроет, тень омоет.
Вот так любя, борясь, умоляя,
встану я у истоков — колодцев темных,
в грозном молчании руки вздымая,
как пес под пустым кнутом голоса.
Не возлюбленный, не убитый,
не наполненный и никчемный,
услышу дождь или плачь обреченный,
о том, что Богу теперь все равно.
Останусь один. Я один. Темно.
И только капли, дожди, дожди мои,
с каждым разом все тише, терпимее.

http://znanewiersze.pl/krzysztof-kamil-baczynski/deszcze
елка

Кшиштоф Камиль Бачиньский Молитва 1

Мертвы дела, топорны руки!
Что ж я зачну под этим небом,
где слышен вой толпы убогой,
где голод, страх и гарь разрухи?
Не кормленный ни сном, ни хлебом,
как труп, не примиренный с Богом
что ж я зачну вам здесь, под небом?
О, не зови мя человеком,
ведь стыд кровавый выест взор мне,
с земли не плод, а запах тленья,
лоб мечен мой пятном позорным,
обрубки-руки, что поленья.
О, не зови, но запечатай
уста мне божьим словом, песней,
не упокойной, а воскресной,
да шлем вручи, и вот тогда-то
из пекла выйду херувимом,
но человеком не зови мя.
Так по рукам ударь топорным,
чтоб кровь из мрамора хлестала,
смахни сырую землю с век,
разбей лицо мне, как зерцало,
чтобы не стало гробом черным,
дай хоть умру как человек.
июль 1942

Collapse )
елка

Джон Апдайк стишок

ИГОРЬ И ГОРА

«Я презираю горы, — пренебрежительно заявил Стравинский, — они мне ничего не говорят». (журнал Life )

Взирает на гору Стравинский,
Та на него глядит в упор.
Они взирают друг на друга,
И мгла обоим застит взор.

Collapse )

Stravinsky looks upon the mountain,
The mountain looks on him;
They look (the mountain and Stravinsky)
And both their views are dim.

"You bore me, mountain," says Stravinsky,
"I find you dull, and I
Despise you!" Says the mountain:
"Stravinsky, tell me why."

Stravinsky bellows at the mountain
And near-by valleys ring:
"You don’t confid ein me -- Stravinsky!
You never tell me anything!"

The hill is still before Stravinsky.
The skies in silence glisten.
At last, a rumble, then the mountain:
"Igor, you never listen."
бай

Shimon Kraitman

the landscape has changed.
it is more blue than dusty.
it is more green than yellow.
hello, so we met,
winter.
only red,
mutilated by Soutine on the portrait
of bellboy,
is still red,
always.
as always the sun’s decline
will be desire, madness, the falling sickness
of the world,
hollow as the word of Amos of Tekoa,
tart as the fruit of the vine
on top of “God’s vineyard”


https://gipatalamus.livejournal.com/254208.html
m4

(no subject)

пейзаж изменился.
синего больше, чем пыльного.
зелёного больше, чем жёлтого.
стало быть здравствуй
зима.
только красный,
изувеченный Сутиным на портрете посыльного,
остаётся красным.
остаётся всегда.
так всегда закат
остаётся страстью, безумством, падучей мира,
гулким, как слово Фекойского Амоса,
терпким, как виноград
на вершине Кармила.
Черномор

Autumnal

*   *   *

Сила ветра обретает необратимую силу закона.
Так на пятки наступает неотвратимый конец сезона.
Лижут волны натертые ступни натруженных лестниц.
На запятки, кряхтя, залезает пыхтябрь месяц.

Во дворе со стола улетает ковер-самолет, самобранка-клеенка.
По ночам кошачьи стрелки, разборки и толковища
протекают с истошным воплем состязуемого ребенка.
Истекает время. Подтекает небо. Протекает крыша.

Протекает крыша моя, собирается вскоре отъехать
нах Москау, в дурку – нет дырки, куда б ей еще деваться.
Собираются тучи, собирается море разразиться бурей оваций.
Серое вещество серым тучам и серому морю откликается эхом.

Едем! – морщась, шуршит ссохшаяся кора, колеблется ствол,

                                                         но таламус шипит: - Скорее!
Едем! Едэм, конечно, дас зайне, но арбайт не махт мне фрея.
Сила ветра сносит к северу вольный полет валькирий.
Издали виснет столица на плечи пудовой гирей,

издалека грозится кремлистым коричневым пальцем.
Сила ветра сворачивается, как лист, в воронку,
каменеет, печною тягой воет, сосет, выдувает кальций
из костей, из пор известковых склонов, волочет в родную сторонку.

Тяга времени скручивает пространство берега в трубку.
Приложи к ней усилие глаза – и увидишь прошедшее время,
этот марш мгновений, прошедших через жадную мясорубку,
превратившихся в фарш, превратившихся в фарс творенья

ничего из всего, созиданья пустого места
из камней и моря, неба и тварей божьих.
Сила ветра прямого действия поршнем давит с зюйд-веста,
выжимает соки, отжимает к норд-осту сухой остаток кожи.

Завидущее время грядущее

                        вводит в действие свой аморальный кодекс,
шприц, под поршень отсасывающий гуморальную жидкость
из еще трепещущей плоти, превращая ее в отходы
настоящего времени, в нас заложенного как намеренная ошибка,

как компьютерный вирус, выжирающий душу у базы данных,
мясорубка со входом «NOW» и выходом «NOTHING»,
ноу-хау шеф-инженера, всех нас, наших ближних и дальних
в день восьмый регулярно отправляющего

                                        в безвозвратный плановый нафиг.

Вот незыблемый факт, от него не уйдешь, не задернешься шторой,
не оспоришь в Верховном суде и не крикнешь: «Судью на мыло!»
Эта жизнь – просто акт. Просто акт подзаконный, который
не имеет ни смысла, ни цели, ни тем паче обратной силы.

01.10.2003, Уютное.
опера

САРА ТИСДЕЙЛ ПЕСНЯ

Ты мне сандалии надел,
Дал мне вина и хлеба
И приказал: "Ступай домой -
Твои земля и небо".

Сними сандалии с меня -
Что сам творишь - не знаешь:
Ты - небо и земля для той,
Чьи ноги обнимаешь.

(перевод Е. Калявиной)

Song


You bound strong sandals on my feet,
You gave me bread and wine,
And bade me out, 'neath sun and stars,
For all the world was mine.

Oh take the sandals off my feet,
You know not what you do;
For all my world is in your arms,
My sun and stars are you.
бай

Руперт Брук Сонет вверх ногами

Рука в руке дрожит, сердца горят…
Они в надмирной высоте парят.

Медовый месяц — ах! Безумства взрыв!
Вернувшись вскоре, радостны и благи,
Они осели в Бэлхэме, вложив
К июлю деньги в ценные бумаги.
Он в сити день-деньской, исправно дом
Она вела. Довольны были оба
Вполне своим досугом и трудом.
Вот так они и дожили. До гроба.
Троих детей оставив (Джордж не в счет —
он спился): Джейн сосватал мистер Белл,
Уильям в банке филиал ведет.
А Генри — тот на бирже преуспел.

Sonnet Reversed
BY RUPERT BROOKE
Hand trembling towards hand; the amazing lights
Of heart and eye. They stood on supreme heights.

Ah, the delirious weeks of honeymoon!
Soon they returned, and, after strange adventures,
Settled at Balham by the end of June.
Their money was in Can. Pacs. B. Debentures,
And in Antofagastas. Still he went
Cityward daily; still she did abide
At home. And both were really quite content
With work and social pleasures. Then they died.
They left three children (besides George, who drank):
The eldest Jane, who married Mr Bell,
William, the head-clerk in the County Bank,
And Henry, a stock-broker, doing well.